Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+
Архив Видео Фото № 11 (149) от 11 октября 2017 г. Подписка Редакция Контакты
15007150061500515004150031500215001150001499914998


Ольга Канунникова

Человек, спрятавшийся в буквы

В России впервые вышло академическое издание биографии Януша Корчака.

Вот какую историю, говорят, Януш Корчак читал детям в варшавском гетто: «Однажды Бог разгневался на евреев и захотел их убить. Взял бумагу и перо, хочет написать приговор. Но буквы не позволили. Бог не смог этого сделать, потому что буквы убежали и спрятались. Не позволили совершить зло. Буквы живут вечно, они не умирают…» Учитывая запредельные обстоятельства, при которых эта история была рассказана, она могла в тот момент звучать как заговор, как заклинание. Захватывающая история о необычайной силе букв должна была быть Корчаку близка; он очень верил в действенность названного, зафиксированного на бумаге слова.

Януш Корчак успел написать много – в Польше вышло уже 15 томов собрания его сочинений; погибший во время войны профессиональный архив – плод почти 30-летней врачебной и педагогической деятельности – составлял несколько десятков рукописных томов. К счастью для нас, большая часть из написанного Корчаком-литератором уцелела; многое было спасено необъяснимым, чудесным образом, как будто это сама судьба пыталась спрятаться в буквы, понимая, что только они одни и могли быть укрытием…

Как звучит слово Корчака сегодня (и слышно ли оно в нашем читательском обиходе)? Если окинуть взглядом российское издательское пространство последних лет, какие книги Корчака или о Корчаке мы увидим? Постоянно выходит «Король Матиуш I», книга, которая в России любима и часто переиздается; еще переиздаются «Как любить ребенка», «Когда я снова стану маленьким», «Право ребенка на уважение». Недавно была переведена и издана «Несерьезная педагогика». По большому счету, все. Не переиздаются его ранние книги и вышедшие у нас в начале 1990-х «Воспитание личности», «Кайтусь-чародей», сборник «Наедине с Богом: Молитвы тех, кто не молится»; до сих пор не было по-русски его биографии (не биографического очерка, а именно научного издания, опирающегося на архивные источники).

Но вот издательство «Текст» – спасибо ему – взялось заполнить эту лакуну и выпустило книгу Иоанны Ольчак-Роникер «Корчак: Опыт биографии» (перевод с польского Аси Фруман).

Еще одна биография? Разве о Януше Корчаке еще не сказано все, что только можно? Опубликованы десятки исследований, тома воспоминаний; проводятся корчаковские конференции, созданы и работают музеи и Общества Корчака во многих странах, вышло уже несколько фильмов, ему посвященных… Можно ли к нашему сегодняшнему знанию о Корчаке добавить хоть что-нибудь еще?

Судьба Януша Корчака, не представимая и не возможная ни по каким человеческим меркам, давно перешла в легенду. В читательском – и писательском – сознании существует корчаковский героический миф; в этот канон входят многие произведения о Корчаке, в том числе блистательная поэма Александра Галича «Кадиш».

«Мужество его жизни спряталось в тень, уступив мужеству его смерти», – полагает Йоанна Ольчак-Роникер. И добавляет: «Наверное, где-то там, на небесах, Корчаку больно и грустно оттого, что его главной заслугой считают верность детям в момент последнего выбора. Потому что это выглядит так, как будто кто-то думает, что он мог перечеркнуть самого себя, предать на старости лет дело, ради которого в молодости отказался от собственной семьи, научной карьеры, славы писателя».

Польская писательница Йоанна Ольчак-Роникер связана с Корчаком тремя поколениями своей семьи. Ее бабушка и дедушка, издатели Янина и Яков Мортковичи, принадлежали к тому же поколению польских евреев, что и Корчак, в их издательстве увидели свет большинство книг Корчака, вышедших при его жизни. Ее мать, Ганна Морткович-Ольчак, – автор первой послевоенной книги о Докторе, написанной в 1949 году. Казалось бы, две биографии Корчака на одну семью – не многовато ли? И что может добавить вторая биография к уже существующей первой?

Сама Ольчак-Роникер так отвечает на эти сомнения: «Книга [Ганны Морткович] – до сих пор один из важнейших источников знаний о его жизни. Она написана вскоре после Катастрофы, и ей присущ тот возвышенный тон эпитафий, которым недостает человеческой, земной конкретики. Я никогда не просила ее: – Расскажи, каким он был на самом деле. Ведь ты его хорошо знала. У него же должны были быть какие-то недостатки, комические черты, особенности, благодаря которым он мог бы стать ближе к нам?

Но кто его знал на самом деле? Тайный отшельник, не склонный к близкой приязни, он никогда никому не морочил голову собственными проблемами.

…Отваживаясь на воссоздание биографии Корчака, я решила придерживаться хронологических рамок, обозначенных им самим. Сюжеты, которые он признал существенными, дополнены автобиографическими воспоминаниями, рассыпанными в его произведениях. А повествование, как он и хотел, стремится достичь подземных источников.Может, путешествие в те далекие времена, когда жили его предки, когда он родился, когда был ребенком, когда вырастал до своего признания и когда его воплощал, воссоздаст хотя бы тень Старого Доктора, даст возможность увидеть его человеческое лицо под нимбом мученика».

Сразу оговоримся – фабула биографии Корчака (по чьей-то характеристике – самого выдающегося из евреев, погибших в Катастрофе) известна достаточно хорошо, и мы не будет здесь ее повторять. Обратимся к тому новому, что привносит книга Йоанны Ольчак-Роникер в наше понимание жизни и судьбы Корчака.

Таких приобретений несколько.

Во-первых, это удивительный экскурс в историю Польши девятнадцатого века, с которой нераздельно и неслиянно связаны несколько поколений семьи Гольдшмитов (Генрик Гольдшмит – это, как все, наверное, помнят, настоящее имя Корчака); собственно, это экскурс в историю ассимиляции восточноевропейского еврейства. На страницах биографии Корчака развертывается повествование о судьбах нескольких поколений польских евреев, насыщенное страстями, сопротивлением судьбе и драматизмом; в него поневоле вовлекаешься, как в художественное сочинение.

Во-вторых, это история войн двадцатого века, которые вела Россия и в которых была вынуждена участвовать Польша – сначала как ее составная часть, а потом как страна, пытающаяся встать на путь суверенитета. Война с точки зрения поляков, которым она была совершенно не нужна, открывается неожиданными для нашего читателя гранями.

Читатель, если он не профессиональный историк и архивист, будет вынужден сделать несколько открытий.

Поляки в первой половине ХХ века жили буквально не переводя дух от войн.

Век еще не успел начаться, как Польша была втянута в русско-японскую войну.

Вот одно из свидетельств того, как выглядела эта война глазами поляков: «Ходили легенды про обувь с бумажными подошвами, про ужасную переправу через замерзший Байкал – объездную Байкальскую железную дорогу еще только строили – полубосых, замерзших солдат, которые гибли здесь значительно раньше, нежели от пуль японских пулеметов». Сорок два процента российских боевых сил составляли поляки Царства Польского. «Это был трагический парадокс, что они должны были во имя России, которую ненавидели, воевать за Манчжурию, которая их совершенно не интересовала, против японцев, которым они желали победы».

Что это такое – пережить хотя бы одну войну? Почитайте Ремарка. Или Константина Воробьева. Или Киплинга. Или вот это, например: «Бормочут солдаты, худые, больные цингой: Когда ж мы вернемся, когда мы вернемся домой…»

Корчак, прошедший четыре войны, мог бы добавить из своего опыта кое-что еще. Во время русско-японской он принимал больных солдат у санитарных пунктов. Они шли под дождем, сквозь болото, безумные, больные венерическими заболеваниями, туберкулезные, ревматики, русские, украинцы, польские крестьяне и польские евреи...

Потом была Первая мировая, в битве под Танненбергом полегли несколько десятков тысяч российских солдат, преимущественно поляков с российских окраин.

После отречения царя поляки получили долгожданную независимость и, казалось бы, надежды на мир. Но Россия, великая наша держава, думала по-другому.

«Через труп белой Польши пролегает дорога к мировому пожару», – выдвинул лозунг маршал Тухачевский. Опять – принудительный призыв в армию и добровольческие формирования. Как всегда, начало военных действий сопровождается ростом антисемитских настроений.

Поляки не успели перевести дух, как в 1939 началась Вторая мировая (на веку Корчака – четвертая). Он пошил себе офицерский мундир польской армии, ходил в нем по Варшаве; нарукавную повязку, которую должны были носить все евреи в гетто, носить отказывался. «Мастер духовного суверенитета, Корчак никогда бы не смирился с тем, чтобы действительность вынудила его принять правила игры, на которую у него не было охоты. …Его против воли втягивали в абсурдную войну, а он прятался в буквы, в создание мира лучшего, чем тот, в котором ему довелось жить».

Еще один сюжет книги – история семейных легенд, недомолвок, иллюзий и утрат, которые значили для Корчака гораздо больше, чем принято думать.

«Лейтмотивом всего творчества Корчака стало одиночество ребенка в мире взрослых. Первые годы он помнил как череду нескончаемых терзаний, которые складывались из страха, стыда, неприкаянности, чувства вины».

Как получилось, что Корчак так хорошо понимал несчастье сиротства, ведь сам он подобной судьбы не знал? Не был ли императив служения детям данью семейным историям про тяжелое, одинокое детство его деда, Герша Гольдшмита? Он тоже был из тех безумных мечтателей, кто хотел изменить мир, он надеялся, подобно Моисею, вывести свой народ к лучшей, свободной жизни… Отдельный сюжет – травматичные отношения Корчака с отцом, который был, несомненно, главным персонажем его детства. Преуспевающий адвокат Гольдшмит, согласно духу эпохи, отошел от принципов иудаизма, которые столетиями поддерживали верующих в рамках морали. Автор считает, что из-за этого он утратил чувство безопасности, которое давали когда-то традиционная семейная жизнь и среда. Драма его жизни обусловила будущее сына.

Поразительна линия, связывающая Корчака и его многолетнюю ближайшую помощницу по Дому сирот Стефанию Вильчинскую, их взаимопонимание и взаимоотторжение в одно и то же время.

Наконец, фон всего повествования о юности Корчака – история духовных поисков, художественных метаний и социальных устремлений варшавской интеллигенции рубежа веков, то место, которое в этих исканиях занимал молодой Корчак, и их решительное влияние на всю его последующую жизнь.

И здесь, пожалуй, одно из главных открытий книги.

Традиционно у нас принято было говорить о Корчаке в позитивистском ключе: писатель-гуманист, реформатор-педагог, новатор-врач; такой немножко чеховский интеллигент. Это тоже один из элементов корчаковского мифа, вобравшего в себя те черты его личности, которые подходят для «мифостроительства», но отсекшего другое, существенное в нем – то, что он был теософом, мистиком, с детства склонным к катастрофическому видению мира. С юности его привлекала темная, хаотическая, иррациональная сторона жизни. Декадентский дух эпохи просил острых ощущений, богемная среда этот запрос удовлетворяла. «Я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт» – этими есенинскими стихами можно описать ранние годы Корчака.

Другой знак эпохи – наследники фабрикантов и банкиров организуют тайные кружки социалистической молодежи, уходят в революционную деятельность. Корчак был вхож во многие варшавские круги рубежа эпох.

Книга дает повод подумать о неожиданных польско-российских сплетениях. Например, о том, как оказалась связанной участь польских коммунистов с корчаковской издательской судьбой в России.

Первым русским переводчиком книги «Как любить детей» (так изначально называлась книга «Как любить ребенка») была Лидия Феликсовна Кон. Сохранилась записка Луначарского в Госиздат – с предложением опубликовать книгу Януша Корчака, которую «перевела дочь нашего товарища Феликса Кона». Книга вышла в Москве в 1922 году, Феликс Кон в это время заведовал сектором искусств Наркомпроса. «Наш товарищ Феликс Кон» входил в начале 1920-х в Польский революционный комитет в Москве, вместе с Феликсом Дзержинским и Юлианом Мархлевским. Пройдет совсем немного времени, и запущенный в Советской России маховик террора пройдется и по полякам...

Книга наполнена такими документальными свидетельствами эпохи.

Здесь нам придется перейти к тем главам повествования, которые читать почти невыносимо. Хроника жизни в гетто, хроника расчеловечивания, которую можно проследить неделя за неделей.

Они о том, как евреев постепенно, с чудовищной методичностью день за днем лишали человеческих прав, отбирали у них человеческий облик. О том, как каждый день приходилось делать выбор между ужасным и еще более ужасным, невозможным и еще более невозможным. О том, как окружающий мир оказался глух к трагедии уничтожения, которая происходила совсем рядом, за стенами еврейских кварталов. Я сегодня не взял девочку в приют, – апатично регистрирует в дневнике Корчак, – понимая, что для девочки это верная гибель. Но если бы взял – это была бы верная гибель для всех детей приюта.

Так вынужден был поступать не только Корчак. Этот невозможный выбор, приходилось делать и другим воспитателям, руководителям интернатов, приютов для детей. Его были вынуждены делать медработники: дать лекарства одним – означало отнять их у других. Этот выбор заставили делать коменданта варшавского Юденрате (еврейского управления гетто, созданного по приказу нацистов) Адама Чернякова. Когда началась «акция ликвидации», к нему пришли и потребовали поставить подпись под документом о депортации евреев, в том числе детей из приютов, «на Восток» (многие тогда уже догадывались, что это эвфемизм лагеря смерти в Треблинке). Он отказался. И покончил с собой, оставив предсмертную записку: «От меня требуют, чтобы я собственными руками убивал детей моего народа. Мне не остается ничего другого, как умереть»…

Каким предстает Корчак в этих главах?

Уже давно его сопровождало ощущение, что он бессилен против судьбы своих несчастных подопечных. Он постепенно погружался в апатию. Три поколения его предков пытались вырваться из гетто. Для чего? Чтобы он, их потомок, опять оказался в гетто?

Если обратиться к последнему, самому известному эпизоду его биографии, то здесь добавляются новые свидетельства. Автор считает наиболее достоверным воспоминание Марека Рудницкого, художника, который в 1942 году был ребенком и лишь в 1988 решился рассказать то, что не хотел вспоминать на протяжении многих лет. Прислушаемся к нему:

«Отец мой, врач, был знаком с Корчаком давно. В гетто отец работал в госпитале на Лешно и постоянно имел с Корчаком какие-то таинственные отношения – предполагаю, что речь идет о том, чтоб делиться с Корчаком лекарствами, к которым у моего отца был более легкий доступ...

Моему отцу было уже известно 5 августа, не знаю откуда, может, это было общеизвестно, что 6-го будут высылать приюты, в том числе и Корчаковский. Отец не мог покинуть свой пост и сказал мне, чтоб я пошел туда и посмотрел, что происходит. Когда я утром 6 августа, около 10 утра подошел к дому по ул. Сенной, 16, дети уже стояли на тротуаре, выстроенные четверками. Дети были опрятно одеты и не выглядели заморенными голодом, видимо, Корчаку всегда удавалось выпросить достаточно, чтоб обеспечить им минимум еды. Эта сцена хорошо известна и неоднократно описана и реконструирована, не всегда правильно. Я не хочу быть иконоборцем или разрушителем мифов, но должен сказать, как я это тогда видел. Атмосфера была пронизана какой-то гигантской инерцией, автоматизмом и апатией. Не было заметно волнения, что это Корчак идет, не было приветствий (как это некоторые люди описывают), точно не было вмешательства посланцев Юденрата – никто к Корчаку не подошел. Не было жестов, не было песен, не было гордо поднятых голов, не помню, нес ли кто знамя дома сирот, говорят, что так. Была пугающая, вымученная тишина. Корчак еле волочил ноги, какой-то высохший, бормотал что-то время от времени себе под нос. Когда я вспоминаю эту сцену – она редко меня покидает – мне казалось, что я услышал, будто он бормочет слово „почему”. Я был достаточно близко, чтоб уловить эти слова. Но это, возможно, только ретроспективный всплеск моего воображения. Это не были мгновения философской рефлексии: это были мгновения тупого, молчаливого, безмерного отчаяния; уже без вопросов, на которые нет ответа. Только кто-то взрослый из Дома сирот, в том числе пани Стефа <…>, шли рядом, как я, или позади за ними. Дети сначала четверками, потом кто как, в смешанных шеренгах, один за другим. Некоторые дети держали Корчака за полы одежды, может, за руку; они шли, как в трансе. Я провел их до самых ворот Умшлага…»

Анджей Вайда в своем фильме о Корчаке допускает поэтическую вольность – там вагон поезда, ушедшего с Умшлягплац, в котором ехали Корчак и дети, никогда не приезжает в Треблинку. Он волшебным, сновидческим образом отрывается от поезда, двери открываются, дети и Старый Доктор выходят из вагона и бредут вдаль по зеленому лугу… Художник Вайда мог так поступить. Биограф Ольчак-Роникер не вправе отойти от документа. И читатель вместе с ней проходит весь документально зафиксированный «крестный путь» Корчака и его Дома сирот, не отводя взгляда ни от чего.

Последнее его слово о мире, обращенное к себе, было безнадежным.

Но его последнее слово, обращенное к детям, было ободряющим. Дети привыкли получать от него надежду, поддержку и чувство безопасности. А он хорошо знал, что «не надо доставлять детям неожиданности, если они этого не хотят».



Социальные комментарии Cackle