Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+
Архив Видео Фото № 11 (149) от 11 октября 2017 г. Подписка Редакция Контакты
15007150061500515004150031500215001150001499914998

учитель истории, заслуженный учитель Украины, президент Украинского общества Януша Корчака
Светлана Петровская

Как я чувствую Корчака

Мое знакомство с Корчаком было случайным. О Корчаке я ничего не слышала ни в университете, ни в Институте иностранных языков, где проходила большой курс педагогики. Летом 1966 года я поехала с мужем на отдых в Молдавию. Говорили, что там все дешево, и квартиры, и еда, и дешевое прекрасное вино. Вина не было, а в сельском магазине села Криуляны была на полках только водка и бычки в томате. И все. Но удивительные книги – Анна Ахматова, Андрей Белый и другие – на стеллажах, внизу, в закрытой части. Я села на пол и начала смотреть, что там за сокровищница (советская политика была такой: важные для человеческой души книги – подальше от людей, в сельские магазины, где мало кто ими интересуется, все заняты тяжелым ежедневным физическим трудом; в городе их купить было невозможно). И вдруг в моих руках оказалась книга Корчака «Избранные педагогические произведения». «О! Это то, что мне нужно», – подумала я.

Открываю обложку – на портрете старый человек с бородкой, которая была и у моего деда, директора приюта для глухонемых еврейских детей в Варшаве, с печальными глазами, которые заглядывали в душу. Сердце екнуло. А дальше – открываю книгу просто посередине и читаю первые попавшиеся строчки: «Я существую не для того, чтобы меня любили и мной восхищались, а чтобы самому действовать и любить». «Как это похоже на меня», – подумала я.

Я – молодая учительница, уже после нескольких лет преподавания в сельской школе, и я тоже хочу действовать. Мы купили эту книгу и начали читать, вырывая ее из рук друг у друга. Она нас захватила с первых страниц. Я ожидала методических советов, рекомендаций, а тут: «Я не знаю и не могу знать, как неизвестные мне родители могут в неизвестных мне условиях воспитывать неизвестного мне ребенка – подчеркиваю – могут, а не хотят, а не должны...

Я хочу научить понимать и любить прекрасное, полное жизни и вдохновенных неожиданностей творческое “не знаю” современной науки о ребенке» («Как любить ребенка», стр. 10). Все. Точка. И уже далее – «ищи свой собственный путь».

И я начала искать, опираясь на эту книгу, которая помогла мне найти этот путь и окрылила меня; книгу, с которой я не расставалась более полувека, книгу, которая дала мне силы работать в школе более 60 лет.

Мысли Корчака привлекали меня все больше и больше. Читаю дальше о детской спальне, когда дети засыпают, а он ходит среди них и успокаивает тех, кто не может уснуть, или о детях, которые только просыпаются – и уже виден характер. А потом, в Дневнике, как он жил за простыней, в изоляторе... И опять сердце екнуло.

Моя мама во время войны была директором детского дома для детей, эвакуированных из блокадного Ленинграда; мы жили здесь же, в коридоре детдома, где за простыней днем была бухгалтерия, а ночью – наш с мамой и сестрой дом. Маму мы почти не видели: она все время ездила по колхозам и воинским частям просить еду для детей.

В детском доме в селе Кинель-Черкассы Куйбышевской области тоже было 200 детей, которых нужно было после дистрофии осторожно кормить, выхаживать. Как много похожего! И, к счастью, другой конец. Много ассоциаций приходит на ум сейчас, когда вспоминаешь собственное детство. Тогда, когда читала Корчака впервые, не все понимала и осознавала, но все острее чувствовала Корчака, относясь к нему не столько как к мыслителю, талантливому педагогу, а как к человеку с трагической судьбой, как к подвижнику.

Чем становлюсь старше, тем острее чувствую его как очень близкого мне человека, которого хочется прижать к себе, сказать добрые ласковые слова... Особенно поразил тогда его Дневник. Я все думала – как же было ему тяжело! Я обращала внимание именно на детали. Старый, больной, едва передвигая ноги, он пишет в Дневнике: «Встать – это сесть в постели, потянуться за кальсонами, застегнуть, если не все, то хотя бы одну пуговицу. Прикрепить к рубахе… Когда надеваешь носки, нужно наклониться… Кашель – тяжелая работа. Сойти с тротуара на мостовую, а затем обратно на тротуар. Меня задел прохожий, я пошатнулся и оперся об стену…Не хватает не сил, а воли».

А его быт в гетто! Когда у его помощницы Стефании Вильчинской и других воспитательниц не хватало сил, он ночью вставал сам и выносил по 10 ведер детских испражнений, потому что не было канализации, а он хотел дать возможность своим помощницам отдохнуть.

И в таких условиях он начал писать свой Дневник! «Я хочу спасти не себя, а свою мысль». (Из письма Зильберталю, 1937 год.)

Читать Дневник трудно и потому, что он написан прерывистыми строками, да и эмоционально очень тяжело. Корчак это понимал. «Ничего удивительного, что мой дневник будет непонятен читателю. Можно ли понять чужие воспоминания, чужую жизнь? Можно ли понять даже собственные воспоминания?»

Но мы пробираемся, чтобы если не понять, то почувствовать...

Я ходила с этой книгой по улицам Варшавы, улицам бывшего гетто, к Умшлагплац, ездила в Треблинку со своими учениками много раз, читала им отрывки из Дневника. Хотела, чтобы они не только поняли, что произошло во время Второй мировой, но и почувствовали боль и страдания других.

Он был аутсайдером в тогдашнем обществе. Но этот аутсайдер всегда выбирал самое трудное.

Свой главный жизненный выбор Корчак посвятил ребенку.

Его видение ребенка следующее: ребенок – это иностранный текст, иностранная книга, лист пергамента, написанный иероглифами. Этот «текст» должен быть раскодирован, расшифрован и переведен педагогом. Надо создать «территорию взаимности». Если она не создана, и ребенок, и педагог остаются одинокими. Обоим трудно.

Прежде всего Корчак не был учителем в обычном понимании этого слова, потому что он не учил детей в классе, не передавал им современных знаний, идеалов и нравственных норм путем включения в господствующую государственную религию; он не обучал политической доктрине или концепции государства. Он воспитывал и опекал ребенка, совершенно не интересуясь ни духом, ни интересами государства, религии, нации или какой-либо политической доктрины, а исключительно только интересами ребенка.

Он пытался развивать ребенка, приучать его к самоконтролю и самовоспитанию. Его единственной целью было полное физическое, моральное и умственное развитие ребенка. Он был воспитателем-опекуном. До него ничего подобного не было. Идея Корчака – любовь к ребенку – естественна, и его последний выбор, его смерть – тоже естественна, она – завершение его подвижнической жизни. Он не оставлял детей перед лицом жизни, он не оставил их, спасая от страха смерти.

Корчак понимал, что именно в проступках, в конфликтах с совестью и рождается моральная стойкость. Он учит нас мужеству – мужеству воспитывать, мужеству любить детей такими, как есть, чтобы от нашей любви они становились лучше. Он был разным: иногда добрым, иногда раздраженным и даже мог разозлиться. А когда был молодим – и ударить. А потом стать на колени у постели плачущего ребенка. «Бывало, говоришь, а голос у тебя дрожит, и на глазах слезы. Такие тяжелые минуты должен пережить каждый молодой воспитатель». Он так об этом писал.

Во всех его литературных произведениях, будь то романы, публицистика или фельетоны – везде мы слышим его особенный голос. Он никогда не увлекался абстрактными размышлениями, его захватывала сама жизнь в ее многоцветье, в конкретных поступках конкретных людей, его волновали моральные последствия их действий. У него мы не увидим пустых деклараций, никаких политических лозунгов, его интересовало только слово.

Корчак считал, что само слово – один из способов воздействия на судьбы мира, общества и человека. Он не только описывал отдельных людей, но давал им возможность говорить. Он остается мастером диалогов, которые проявились в двух формах: первая – когда он описывает взрослого или ребенка, он часто характеризует его через диалог; всего несколько фраз, сказанных самим героем; и вторая – он никогда не поучал, не делал выводов, не морализаторствовал и давал возможность читателю самому сделать выводы, то есть приглашал его к диалогу.

Дети должны мечтать, как и каждый человек. Мечта – это жизненная программа. Ее не всегда удается выполнить до конца, но пытаться выполнить – обязательно.

В 1926 году Януш Корчак опубликовал статью о будущей детской газете. Взрослые смеялись. Только дети поверили. Их «домом» стала редакция газеты в Новолипках, в двух маленьких комнатах. Через год у нее было 4 тыс. корреспондентов, и она распространялась по всей Польше, а писали отовсюду – из Америки, Австралии, Египта, Палестины, Сирии...

Газета работала как единый слаженный механизм. Никто не верил, что это возможно – газета, которая будет делаться детьми и для детей. А Корчак вообще не понимал, как может быть самоуправление без газеты. У него много статей по этому поводу. Мы в Кловском лицее тоже попытались сделать такую газету, конечно, не такую, но свою. Она выходит с конца 1994 года, сначала она называлась «Кловские новости», а потом название изменилось, и сейчас она называется «77 Меридиан». Мы использовали корчаковскую идею детской газеты – демократичной, бесцензурной и самостоятельной, хотя сейчас нашей газете недостает детской смелости, активности, открытости, но в ней есть и интересные критические статьи и предложения и, главное, каждый может высказать свое мнение.

Одним из самых трудных вопросов для понимания Корчака и поиска истины есть религиозное сознание Корчака. Этот вопрос в советское время не исследовался, пытались представить Корчака атеистом, а на самом деле это одна из самых интересных тем. В Дневнике Корчак написал, что достиг религиозной зрелости в 14 лет.

Как в это можно поверить? Мы знаем, что Корчак никогда не идентифицировал себя с определенной конфессией. Он рассматривал религию как часть духовной жизни человека, как субъективную потребность людей разного возраста и в разных ситуациях. Для того чтобы понять слова Корчака, надо ввести определение, которое предложил Эдвард Сапир, имея в виду разницу между конфессиональной религией (религией как институтом) и религией как универсальным явлением. Универсальная религия включает в себя стремление человека к открытию пути, который ведет через все сложности и опасности жизни к духовному умиротворению, гармонии, покою. Религия определяет признание человеком своей беспомощности и веру в то, что через самоидентификацию с чем-то, что никогда не будет познано, можно достичь безопасности.

Если мы говорим о конфессиональной религии, то Корчак никогда не был верующим. Но если мы согласимся с мнением Сапира о том, что религия может иметь универсальный характер, то мы вынуждены назвать Корчака глубоко религиозным человеком. Религиозность Корчака преодолевает барьеры, определенные церквями, догмами и различными теологическими учениями. Возможно, именно эту «мистическую безопасность» имел в виду Корчак, когда описывал свою раннюю религиозную зрелость.

Он с раннего детства интересовался социальными проблемами, проблемами обездоленных, голодных детей и возможностью поменять этот мир. Он был все время в состоянии эмоционального возбуждения, связанного с этими проблемами.

Для тонко чувствующего мир Корчака создания литературных образов было недостаточно. Для него любовь к ближнему должна быть действенной. Эта любовь рассматривалась Корчаком как важнейшая часть религиозного откровения. Будущее человечества зависит от реализации этой наивысшей фундаментальной ценности.

Потребность веры в Бога порождена болью существования каждого человека в мире, который рождает ненависть; нам нужна вера в силу любви в мире, где побеждает зло, нужна вера в силу добра. Вот почему ребенку нельзя отказывать в потребности верить в Бога. Не все, даже его друзья и соратники, разделяли это его стремление. Особо горячие споры возникли с Марией Фальской, его давней киевской приятельницей и сотрудницей «Нашего дома». Она не соглашалась с Корчаком, что в приюте должно быть специальное помещение для молитв. Но Корчак считал и доказывал, что ребенок должен где-то выплакать свое сердце и пожаловаться Богу. Бог появляется во многих текстах Корчака как знак глубокой религиозной потребности человека. Корчак ничего не говорил о Боге, кроме того что Он есть тайна из тайн. Корчак был уверен, что Бог «является только в молитве, когда человек один на один с Богом, когда нет в этом диалоге между человеческим “Я” и божественным “Ты” посредников»...

Книга Корчака «Наедине с Богом» («Молитвы тех, кто не молится») – это сборник молитв разных людей, и они рождаются не из обычного ритуала, а из глубины сердца, потребности личного общения с божественным. Эта книга написана в период страшной депрессии Корчака, когда его мать заразилась от него тифом и умерла, пока он был без сознания; он ходил к ее могиле с ампулой яда, не мог победить боль сиротства и чувство виновности без вины. Это одна из самых трогательных книг Корчака, которую он посвятил памяти родителей.

Для понимания религиозных взглядов Корчака я хочу напоследок остановиться на его пьесе-драме «Сенат безумцев». Она очень тяжелая для чтения и восприятия, но очень глубокая, поднимающая множество проблем. В этой драме изображен мир, который достиг своего апогея абсурда.

Пациенты сумасшедшего дома собираются на заседание сената, чтобы поговорить о реформировании мира. Это аллегорический образ современного состояния человечества. Попытки исправить мир с помощью силы, не понимая единства всей жизни и не ценя святости человеческой жизни, составляют трагический смысл современной истории. Проекты спасения мира через коммунизм или фашизм на пороге тотальной катастрофы Второй мировой подаются Корчаком как безумие мира (пьеса написана в 1929 году, Корчак как художник все увидел и почувствовал заранее).

Кульминацией этой драмы являются два момента. Первый – рассказ старика маленькому мальчику, как он ищет живого Бога и не может найти. Бог все время убегает от толпы, от людей, которые стремятся только к деньгам и власти. Он ищет убежища среди бездомных, среди больных в больницах, там, где люди более всего нуждаются в любви. Наконец маленькая девочка находит его в гнезде жаворонка. Его хватает полиция и с большими почестями и церемониями приводит к новой помпезной церкви, которую построили за огромные деньги якобы для него, Бога, но на самом деле ¬– чтобы укрепить власть и амбиции строителей.

Но после церемониальных поздравлений Бог снова убегает. Его снова поймали, и тогда, увидев небольшую толпу детей, не имея другого выхода, Бог рассыпается на миллионы маленьких стеклянных бусинок, которые проникают в сердца детей. С той самой поры Бог живет только в сердце ребенка. Такая вот сказка в середине драмы. При отсутствии веры мир сходит с ума. Корчак предлагает нам свое собственное кредо: Бог открывает себя миру через ребенка, ребенок – посредник между Богом и людьми. И ребенок – единственный шанс для духовного возрождения человечества. И возможно и поэтому Корчак отдает себя без остатка служению детям.

Возможно, Корчак посвятил себя детям не только потому, что сочувствовал им как униженной части общества, но и потому, что чувствовал присутствие сакрального в душе ребенка.

Как мы уже упоминали, попытка найти себя в любой конфессии закончилась твердым отказом. Но он работал с детьми, был руководителем приютов для детей-сирот и хорошо понимал жгучую детскую потребность в родительской защите. Потребность в обращении к кому-то – старшему и более сильному. Потребность принести кому-то свои сожаления, страхи, сомнения и надежды.

Как врач и педагог, он хорошо понимал терапевтический и морально-воспитательный смысл такого обращения. И поэтому в его воспитательных заведениях и появляется молельня, где ребенок может остаться один на один с Богом и рассказать ему о том, признаться в том, о чем никогда никому другому не расскажет и не признается.

Тот, к кому обращаются в этих молитвах на «Ты», не является конфессиональным Богом. Он не принадлежит ни христианству, ни иудаизму, ни мусульманству или какому-то другому вероисповеданию – и в одночасье принадлежит им всем. Он есть Бог этики, воплощение общей мечты о добре и справедливости, универсальный отец для человечества.

Несколько слов о корчаковской драме двойной национальной идентичности. Он считал себя поляком, жил в польской культуре, а по крови и вероисповеданию был евреем. Так в документах. Он все время раздваивался. Постепенно в Корчаке-поляке пробуждается еврейское национальное сознание.

Когда в Европе и в самой Польше начали расти фашистские взгляды и антисемитизм, Корчак стал чувствовать себя и евреем. Дважды был в Эрец-Израэль, думал провести свои последние годы там. Но в то же время: «Варшава – это мой город, и я принадлежу ему... В Варшаве прошла вся моя трудовая жизнь, это вроде как мое рабочее место, здесь я осел, здесь могилы моих родных... Я люблю варшавскую Вислу и, будучи оторванным от Варшавы, испытываю снедающую тоску». Хоть и не оставалось никаких надежд на мирный ход европейской истории, он возвращается в Польшу. Он не считал возможным оставить своих детей и свою страну в трудную минуту. Трагизм в том, что именно на польской земле, которая была его родиной, он погиб как представитель именно еврейского народа. Многие поляки чувствуют этот трагизм и не могут себе простить, что так случилось.

Это я не раз чувствовала во время бесед с незабвенным Ежи Згодзиньским, учителем польского языка и основателем летнего лагеря Корчаково, по фильмам Анджея Вайды «Корчак» и «Святая неделя», по работам множества наших польских коллег.

Корчак жил и работал, защищая всех детей мира, несмотря на цвет кожи и разрез глаз. В начале прошлого века он создал уникальный Дом Сирот для еврейских детей в Варшаве, а затем и для польских детей-сирот. Во время Первой мировой и гражданской войны он лечил украинских солдат под Тернополем и спасал в Киеве и его окрестностях украинских детей-сирот. А когда в 1942 году один из его воспитанников, Петр Врублевский, который чудом выжил, спросил: «Пан доктор, а что Вы будете делать после войны?» – он ответил: «После войны я буду работать воспитателем в детском доме для немецких детей-сирот».

В этом весь Корчак. В гетто, среди ежедневных смертей, ежедневного ужаса, он говорит о немецких детях, понимая, что фашизм не вечен, зло будет наказано и тогда хуже всего будет именно немецким детям-сиротам, как детям побежденной страны.

Для меня Корчак – абсолютный образец толерантности и гуманизма, и в нем нуждаются везде, во всех странах, во всех сообществах, потому что всюду есть дети. Корчаковские общества существуют по всему миру, в странах, где он никогда не был, но где знают его книги и его идеи. В Австралии и Африке, в Бурунди и на Тайване, в США и Бразилии… в самых отдаленных уголках мира.

И поэтому тоже он наднационален, хотя и погиб как еврей.

Корчак оставил после себя большое наследство: благородные мысли, гуманистическую педагогику и память о себе. Он пеплом рассеялся по свету, но его мысли трудом многих людей, к счастью, сохранились и становятся нашим общим достоянием.

А для меня лично Корчак стал моей Библией.

Я хочу, чтобы вы никогда не забывали об этом человеке, чтобы и последующие поколения имели счастье читать его книги и говорить о нем, и действовать, делая этот мир лучше.



Социальные комментарии Cackle